Обмен учебными материалами


Серия «Новая история искусства» го­товится издательством в сотрудничестве с известными петербургскими и московски­ми искусствоведами. По существу, это пер­вая издаваемая за последние годы история 1 страница



НОВАЯ

ИСТОРИЯ

ИСКУССТВА

МИХАИЛ ГЕРМАН

ИСКУССТВО ПЕРВОЙ ПОЛОВ;

НОВАЯ

ИСТОРИЯ

ИСКУССТВА

МИХАИЛ ГЕРМАН

Ми Д*

к *Г л

да

Серия «Новая история искусства» го­товится издательством в сотрудничестве с известными петербургскими и московски­ми искусствоведами. По существу, это пер­вая издаваемая за последние годы история искусства, учитывающая пересмотренные и вновь установленные факты и использу­ющая богатейшие материалы и концепции, накопленные и разработанные мировым искусствознанием за прошедшее столетие.

Каждая книга, как правило, принадле­жит перу одного автора и несет черты его индивидуальности. Все книги серии отли­чает относительная свобода авторской ин­терпретации художественных явлений и со­бытий. Изложенный в них материал в от­дельных случаях пересекается в историче­ском времени, ибо стили, течения, школы, мастера и произведения искусства воз­действуют не только в пределах однажды отпущенного им жизненного срока, но и на значительной временной дистанции.

Михаил Юрьевич Герман, известный пе­тербургский историк искусства и художе­ственный критик, доктор искусствоведения, профессор, автор более тридцати книг и значительного количества статей. В сфере его интересов — искусство Запада XVIII— XX веков, русский авангард, творчество современных художников. В числе книг М. Ю. Германа наиболее известны: «Антвер­пен, Гент, Брюгге» (1974), «Уильям Хогарт и его время» (1977), «Ватто» (1980, 1984), «Альбер Марке» (1995), «Михаил Врубель» (1996), «Василий Кандинский» (1998), книга мемуаров «Сложное прошедшее» (2000), «Парижская школа» (2003) и др.

Книга М. Ю. Германа — несомненно, событие в отечественном искусствоведе­нии. Она представляет сложную и много­гранную художественную жизнь первой по­ловины XX столетия. В ней подробно и ин­тересно рассказывается о проблемах мо­дернизма, о связях России и Запада, о де­ятельности таких мастеров, как Сезанн, Врубель, Пикассо, Кандинский, Дюшан, Сутин, Магритт, Шагал и многих других. Оригинальность авторской концепции, не­обычная структура книги, воспроизведение малоизвестных иллюстраций позволяют на­звать этот труд новаторским.

НОВАЯ

ИСТОРИЯ

ИСКУССТВА

Древний Восток Древняя Греция Древний Рим Раннее Средневековье

Романский период

Готика

Искусство Византии

Возрождение. Италия. XIV—XV века

Возрождение. Италия. XVI век

Возрождение. Германия, Франция, Голландия

Новое время. Искусство и культура XVII—XVIII веков

Европейский классицизм

Европейское искусство XIX века

Модернизм. Искусство первой половины

XX века

Постмодернизм

Михаил ГЕРМАН

МОДЕРНИЗМ

Искусство первой половины XX века

Санкт-Петербург

Издательство

«АЗБУКА-КЛАССИКА»

УДК 7.0 ББК 85.1

Г 38

Серия НОВАЯ ИСТОРИЯ ИСКУССТВА»

Автор проекта доктор искусствоведения С. М. ДАНИЭЛЬ

Авторский коллектив серии:

Л. И. АКИМОВА, доктор искусствоведения М. Ю. ГЕРМАН, доктор искусствоведения С. М. ДАНИЭЛЬ, доктор искусствоведения Г. С. КОЛПАКОВА, кандидат искусствоведения Ц. Г. НЕССЕЛЬШТРАУС, кандидат искусствоведения В. И. РАЗДОЛЬСКАЯ, кандидат искусствоведения А. В. СТЕПАНОВ, кандидат искусствоведения А. К. ЯКИМОВИЧ, доктор искусствоведения

Оформление переплета В. В. ПОЖИДАЕВА Макет Л. Н. КИСЕЛЕВОЙ, В. Г. ЛОШКАРЕВОЙ Подбор иллюстраций М. Ю. ГЕРМАНА Подготовка иллюстраций В. А. МАКАРОВА Именной указатель И. В. ХМЕЛЕВСКИХ

18ВЫ 5-352-00314-0 © М. Герман, текст, подбор иллюстраций, 2003 © «Азбука-классика», 2003

Новый проект издательства «Азбука-классика» — история ми­рового изобразительного искусства и архитектуры. Издание осуществляется в сотрудничестве с петербургскими и москов­скими искусствоведами, признанными специалистами в избран­ных областях. Тома новой серии, идентичные по основным па­раметрам, удобны в обращении, превосходно иллюстрированы, снабжены справочным аппаратом. Оригинальность концепции, положенной в основу издания, можно свести к следующим прин­ципиальным моментам.

Загрузка...

Каждый том принадлежит перу одного автора. Предполага­ется относительная свобода авторской интерпретации художе­ственных явлений и событий — в противоположность нивели­рующим тенденциям, еще недавно определявшим характер отечественных изданий такого рода. Иными словами, авторский коллектив, включающий ученых трех поколений, в значитель­но меньшей степени связан условиями предварительного дого­вора о том, как следует мыслить историю искусства. Если про­тиворечия существуют, не надо делать вид, будто их нет, — такая позиция плодотворнее любого искусственно созданного согла­сия. Каждая книга серии обладает выраженной индивидуально­стью. Следовательно, читателю предстоит стать не слушателем хора, но свидетелем и в известной мере участником диалога.

«Распределение» авторов по эпохам не мешает им в отдель­ных случаях пересекаться в историческом времени, ибо стили, течения, школы, мастера и произведения искусства воздейству­ют не только в пределах однажды отпущенного им жизненного срока, но и на значительной временной дистанции.

По существу, это первая систематическая история искусства, издаваемая в новейшее время, с учетом пересмотренных и вновь установленных фактов, при использовании богатейших матери­алов и концепций, накопленных и разработанных мировым ис­кусствознанием.

Адресованные непосредственно изучающим историю искус­ства, книги новой серии могут быть востребованы и самым широким кругом читателей.

Автор проекта С. М. ДАНИЭЛЬ

КШС. Науе уои Ъеагс! гЬе аг^ышепЬ? 1$ (:Ьеге по оЕГепсе т Ч?

НАМЬЕТ. N0, по, 1Ьеу с!о Ъи(^е$(;, ро1§оп 1п ^е5С; по оЙепсе V 1Ье \уогИ.

У/гШат 8каке$реаге. Нат1е1, Рппсе о/ Оепшагк.

Ас11кж, зсепе Шо

КОРОЛЬ. Вы знаете содержанье? В нем нет ничего предосудительного?

ГАМЛЕТ. Нет, нет. Все это в шутку, отравленье в шутку.

Ровно ничего предосудительного.

Уильям Шекспир. Гамлет, принц Датский.

Акт третий, сцепа вторая

(Перевод Б. Пастернака)

ОТ АВТОРА

Каждый историк искусства, многие годы занимавшийся тем или иным его периодом, писавший о нем книги, читавший о нем лекции, даже просто много размышлявший о нем, постепенно — вольно или невольно — приобретает собственное, вполне лич­ностное о нем представление.

Возникает достаточно устойчивая система приоритетов, суждений о том, что было в истории искусства главным, реша­ющим, что характеризовало время и его повороты, какие имен­но произведения сделались символами, знаками тех или иных тенденций, какие мастера и в какой момент выходили на аван­сцену художественной жизни, обозначая ее перемены.

Это представление, будучи субъективным по природе своей и по определению, имеет, на мой взгляд, известные преимуще­ства перед неким имперсоналъным трудом, взыскующим объек­тивности и даже отчасти к ней приближающимся. Хотя бы по­тому, что объективность никогда не становится, да и не может стать полной, подобный текст является лишь приблизительным суждением, мнимостью, стремящейся казаться реальностью. По­лезность таких книг, разумеется, очевидна, как очевидна и их уязвимость.

Авторская история искусства предлагает и даже деклариру­ет сугубо личностное прочтение истории искусства. Разумеется, по отношению к фактам, даже к установившимся терминам, не допускается ни произвола, ни небрежения. Но отбор материа­ла, приоритеты, динамика, оценки — все это предлагается соглас­но тем представлениям, которые сложились у автора в процес­се многолетней работы в своей профессии.

Именно поэтому о некоторых явлениях, художниках, даже произведениях будет сказано подробно, об иных — отнюдь не менее значительных — лишь пунктиром. Дело здесь не в любви автора к тем или иным именам или картинам, но в повышенном внимании к тем событиям, которые, с его точки зрения, наибо­лее полно и красноречиво раскрывают реальное движение искус­ства первой половины XX века, его суть, особенности и смысл.

И наконец, главное. Эта книга — прежде всего о произведени­ях искусства, главным образом — о картинах. Разумеется, и те­чениям, и теориям, и самим художникам — их суждениям и их судьбам, равно как и проблемам общественного вкуса и истори- ко-культурного контекста уделяется достойное место. Но сами произведения, и только они, — подлинная реальность искусст­ва, на основании которой и современники, и потомки о нем судят.

Значение произведения искусства — в нем самом, а не в предполагаемых сравнениях с реальностью.

Макс Жакоб

ВВЕДЕНИЕ

Веками актер Старался казаться не актером, но своим персо­нажем, картина уподоблялась природе, и мера, равно как и ха­рактер авторского присутствия и авторской интерпретации в произведении искусства определяли его особливость.

И только культура XX века сознательно (в огромной своей ча­сти) пошла путем гамлетовских актеров, разыгрывающих «Мы­шеловку» в сцене на сцене, где «яд в шутку» и, более того, акте­рам обязательно было постоянно помнить самим и напоминать зрителям, что они — только актеры.

Искушенное и уже отчасти усталое сознание читателей и зри­телей согласилось на эту тонкую и захватывающую игру, кото­рая чаще оборачивалась игрою в поддавки, нежели «игрой в бисер». Этот поворот сам по себе не обозначал ни прорыва, ни регресса. Но он был крут и резок: многие понятия покачнулись, сдвинулись с мест и уже на прежние места не вернулись.

Подобной метафорой, разумеется, не исчерпать понятие мо­дернизма. Но можно наметить интуитивный путь к его воспри­ятию, равно как и вспомнить лишний раз: нового в искусстве со времен Шекспира появилось не так много.

Название книги — «Модернизм» — определяет отношение к мо­дернизму лишь как к привычной и принятой в литературе до­минанте культуры XX века, но вовсе не как к ее исключитель­ному содержанию.

«Современное искусство», «искусство модернго ш», «новейиее искусство» — в этих словах уже присутствует оценка: понятие «со­временный» на уровне обыденного сознания рубежа тысячеле­тий — синоним хорошего качества1. И именно потому, что словом «модернизм» так часто называют всю культуру XX века (которая вовсе им не исчерпывается), тексту должно предшествовать — хотя бы самое общее — определение заглавного термина.

В этой книге модернизм — прежде всего система новых «худо­жественных кодов», кодов, естественно, визуальных, укорененная в открытиях классического авангарда. Под «авангардом» же в кни-

ге подразумевается период «революционного» становления но­вейшего искусства XX века, субъективно построенного на отри­цании2.

Вслед за авангардом модернизм строит свои художественные поиски и открытия уже не на обновлении и углублении пласти­ческих и колористических систем и приемов, создававших про­изведения, в той или иной мере подобные зримому миру, как было то во все предшествующие века. И Тинторетто, и Пуссен, и Гойя, и Мане, и даже Сезанн, заостряя и до предела персони­фицируя художественную оптику, отдаляясь (порой, по мнению современников, чрезмерно) от видимого привычным взглядом мира, сохраняли необходимую для узнавания исходного образа связь с природой, и эта вольность интерпретации вызывала гнев, но не ту растеряйность, какая возникает у грамотного читателя при встрече с неведомым алфавитом.

Поэтому здесь и представляется уместным слово «кодирова­ние», иными словами, построение условных визуальных систем, чья декодировка (разгадка, расшифровка) и становится главной составляющей в процессе восприятия.

Эта декодировка в эпоху модернизма все менее основывает­ся на чуткости и художественной искушенности зрителя и все более — на интуитивно или вербально выработанных условиях (конвенциях) между ним и автором. Эти условия возникают в большей мере на основе непрерывно рождающихся текстовых интерпретаций, чьими авторами становятся и сами художники, и критики, и литераторы, и само общественное мнение.

Естественно, что в пространстве модернизма постоянно при­сутствует потребность все новых перекодировок и их интерпре­таций — принципиального условия модернистского прогресса, поскольку «разгаданное», даже просто понятное искусство утра­чивает актуальность и привлекательность, а углубление и утон­чение работы с фактурой, материалом, совершенствование ар­тистизма, «святого ремесла» остается сферой интересов лишь сравнительно немногих художников.

Исключение составляет та художественная тенденция XX сто­летия, которая, свободно оперируя новейшими пластическими открытиями, оставляет приоритетом «вещество искусства», эс­тетическую, «молчаливую» ценность произведения. Ее существо­вание определяется, например, творчеством Матисса, Кандин­ского, Клее, Модильяни, Моранди, Сутина, Дерена, Цадкина, Марка, Макке, Петрова-Водкина, Хоппера и многих других, хотя с нею отчасти соприкасается и «Герника» Пикассо, и иные вещи Де Кирико и Магритта (об определении системообразующих тенденций см. ниже).

Практически развести авангард и модернизм вряд ли возмож­но, хотя бы в силу хронологического и событийного их перепле­тения и того факта, что действующими лицами обоих явлений часто становились одни и те же персонажи. Постоянное обнов­ление, активное интерпретационное поле, обращение к подсо­знанию и т. д. — вероятно, важнейшие качества культуры пер­вой половины XX века, общие и для авангарда, и для модернизма в целом, да и для всего искусства этого времени.

Но если для классического авангарда характерно отрицание традиции (хотя бы декларативное), то модернизм уже воспри­нимал сам авангард как источник, новую классику, систему прин­ципов, которую скорее развивал, нежели подвергал сомнению или опровергал. И вынесенные в эпиграф слова Жакоба: «Зна­чение произведения искусства — в нем самом, а не в предпо­лагаемых сравнениях с реальностью»3 — вполне могут воспри­ниматься одной из самых действенных постоянных величин модернизма.

При всей значительности и объемности историографии XX века, как никогда спешившей писать историю искусства соб­ственного времени, в ней легко просматривается известная аг­рессивность, равно как и надменность по отношению к предше­ствующим эпохам. Это естественно. О диковинных переменах в искусстве нового столетия хотели и решались писать именно причастные его тайнам. История современного искусства и про­должает писаться чаще всего как его апология, поскольку оно нуждалось и нуждается в защите от многочисленных нападок, а еще в большей мере — в постоянной интерпретации, толкова­нии, без которых не способно быть полноценно воспринято. А толкование непривычного и многим невнятного языка долж­но постоянно подкрепляться утверждением его необходимости и новизны.

Неумеренный восторг по поводу совершенной Новейшим ис­кусством революции представляется столь же бессмысленным, сколь и филиппики или ирония в ее адрес. В любом искусстве есть свои вершины, свои потери, свои открытия и свой салон. При этом, как справедливо заметил Коллингвуд, в истории ис­кусства, в отличие от науки, техники, философии, любой пери­од кончается упадком4, тем самым «вершины» разных эпох со временем «уравниваются в правах». Что же касается качествен­ных критериев, то можно обратиться к суждению Гадамера (про­игнорированному адептами «внеоценочной»5, «постмодернист­ской» художественной критики, декларирующей обычно свое восхищение этим философом):

«Современный художник не столько творец, сколько откры­ватель невиданного, более того, он — изобретатель еще никогда не существовавшего, которое через него проникает в действи­тельность бытия. Примечательно, однако, что мера, которой он подвластен, похоже, та же самая, с которой подходили к оцен­ке творчества художника с незапамятных времен. Она была выражена Аристотелем (да и каких только мыслей мы не най­дем у Аристотеля!): истинное творение — то, в котором нет пус­тот и нет ничего лишнего, к которому нечего прибавить и от которого нечего убавить. Простая, суровая мера»6.

Изменения в искусстве, принесенные XX веком, не покажут­ся вдумчивому зрителю слишком удивительными, если он будет иметь в виду ту очевидную, но часто забываемую истину, что искусство эволюционирует вместе с порождающей его жизнью и что стремительное изменение пластического языка — не столько дерзкий эксперимент, сколько исторически обусловлен­ная, естественная (во многом и защитная) реакция на новые и совершенно непривычные реалии XX столетия. Испокон веков искусство выполняло функции своего рода эмоциональных и ин­теллектуальных амортизаторов между реальностью и человече­ским сознанием, и в Новое время их роль чрезвычайно возрос­ла (например, «позитивистское зеркало» искусства XIX столетия сменилось в XX веке «разбитым зеркалом», а быть может, и за- зеркальем кубизма, в котором можно разглядеть одновременно с разных сторон, в разных ракурсах и сдвинутых масштабах уже иную, неведомую, с таким трудом воспринимаемую реальность). «Искусство,— писал Выготский,— есть важнейшее средоточие всех биологических и социальных процессов личности в обще­стве, способ уравновешивания человека с миром (курсив мой.— М. Г.) в самые критические и ответственные минуты жизни»7. И понятно, что для части «потребителей» искусства этот про­цесс уравновешивания может быть реализован именно с помо­щью искусства столь же сложного и болезненного, как сама дей­ствительность, искусства, «берущего на себя» бремя вживания в эту действительность. А другим потребно искусство охрани­тельное, оберегающее витальность, оптимизм, традиционные ценности, но не музеефицируя и омертвляя их, а выражая их языком нового времени (Матисс).

Названная «роль амортизаторов» возросла, во-первых, в силу резких и быстрых перемен — социальных, эмоциональных, эти­ческих, во-вторых, поскольку эти компенсаторные функции искусства стали востребованными куда большим, нежели преж­де, числом зрителей и читателей (репродукционная техника, звукозапись, кино и т. д., не говоря уже о возникновении массо­вого усредненного варианта новейшей культуры).

Герберт Рид, автор самых радикальных и талантливых обоб­щающих (и кратких) трудов по истории современного искусст­ва8, вообще исключил из своей книги о живописи художников, сохраняющих традиционное жизнеподобие, например Утрил­ло9, Спенсера (стало быть, и Марке, и Эдуарда Хоппера, и мно­гих других!). Такой взгляд скорее подходит для гипотетической концепции, нежели для книги, претендующей на объективность. Дело не в сравнительном соотнесении фигуративного и нефи­гуративного искусства, но в том, что вне контекста (включаю­щего все значительное в искусстве) никакое новаторство не мо­жет быть ни понято, ни оценено. К тому же XX век и в первой своей половине знает немало грандиозных фигур, парадок­сально синтезирующих в себе традиционную предметность и прямой диалог с веком наступающим (поздний Бурдель, Маг­ритт, Бэкон).

«К несчастью, привычка судить в конце концов отбивает охо­ту объяснять» (М. Блок)10. Современная история Новейшего искусства иногда прямо, чаще подспудно, настаивает если не на единственности, то на предпочтительности нетрадицион­ных художественных средств. Сам термин «актуальное искус­ство» предполагает наличие его устаревшей альтернативы, т. е. «не актуального», а объяснение термина «современный» (шо- с1егп) через термин «сложный» (сотр1ех)и и вообще, ежели сле­довать логике автора, отводит классике место «простого» (?) ис­кусства.

Тезис более чем спорный. «Похожесть», слишком долго отождествлявшаяся с «понятностью», не более чем миф, с кото­рым зритель (особенно сформированный советской официоз­ной эстетикой) по сию пору не может расстаться. Произведения Брейгеля, Гойи или Сезанна имеют куда более многоуровневую природу как в процессе создания, так и в процессе восприятия, нежели, скажем, кубистические работы Пикассо, не говоря о до­статочно прямолинейных работах Роя Лихтенштейна или ин­сталляциях зрелого Дюшана, определяемых совершенно линей­ной содержательной программой и столь же прямолинейной, легко исчерпываемой кодировкой.

Существенно и то, что «сложное» (в понимании Рида и его единомышленников), побуждая человека к интеллектуальной игре, вызывает у него мнимое ощущение собственной значитель­ности, в то время как «простое» лишь мнится понятным, но ос­тается закрытым и открывается только непраздному и иску­шенному взгляду (стоит вспомнить Пастернака, писавшего, что «неслыханная простота... всего нужнее людям, но сложное по­нятней им»).

Подобного рода противопоставления (оппозиции) — скорее всего следствие затянувшихся теоретических и терминологиче­ских баталий. По счастью, появление новых художественных явлений отменяет былое искусство лишь в горячечном вообра­жении их творцов и фанатиков, да и то не всех. Агрессия ухо­дит и забывается. А значительное (и значимое, определяющее и выражающее время) искусство, оно остается и в музеях, и в книгах, и, как составляющая, в творчестве действующих худож­ников, а главное — в нашем сознании и нашей памяти, в нашем «воображаемом музее» (Мальро). Само же искусство модерниз­ма обогащает и обостряет культуру, невиданно расширяет и мо­дифицирует ее возможности, вовсе не разрушая и никак не обед­няя классическое наследие. Скорее наоборот. Непредвзятый зритель, отведавший пряный и наркотический плод модерниз­ма, оставаясь в его реальном контексте, с новым интересом от­кроет и ценность классики, и связи «новейших кодов» с былыми пластическими системами, их единство, их общую «кровеносную систему».

История культуры драматична, порой в ней случаются и тра­гические страницы, но в целом она исполнена оптимизма, ибо отмечает непрерывный процесс обогащения нашего духовного мира и, в сущности, не знает потерь. Физическое разрушение зданий, сжигание книг или тирания официозной эстетики — след­ствие людского произвола, но никак не живого и необратимого процесса художественной эволюции. Коллективная память со­храняет в себе былое и сущее культуры, ничего не теряя.

И если взглянуть на историю искусства XX века с точки зре­ния того, что она обрела, памятуя, что она ничего не отменила, если вооружиться благожелательной терпимостью, а не экстре­мизмом, которым отмечены равно и горделивый негативизм консерваторов, и всеядная восторженность адептов актуально­сти, то и здесь нет поводов для сомнений: ушедший XX век пред­станет перед нами не только и не столько эпохой борьбы и по­терь, но временем хоть и не легко достигнутых, но — обретений.

* * *

Серьезнейшая проблема, встающая перед автором, исследу­ющим историю искусства XX столетия,— в одновременности определяющих ее событий, в неясности приоритетов, в нечет­кости динамики.

Что, в сущности, есть главное явление истории искусства?

Н аправление, анализ которого позволяет определить важнейший вектор ее движения? Чаще всего именно последо­вательное рассмотрение художественных группировок и направ­лений становится определяющим методом трудов по истории ис­кусства XX века.

Индивидуальность крупнейшего мастера, ставшего вы­разителем времени и его главнейших художественных качеств? Рассмотрение «вершин» наследия центральных фигур искусст­ва тоже нередко используется в качестве принципа построения исторического исследования.

Или, наконец, отдельные произведения, становя­щиеся вехами, поворотными пунктами, открывающими новое видение? Это последнее скорее игнорируется исследователями.

Привычнее и естественнее рассматривать, скажем, историю литературы по персоналиям и национальным школам. Так, рас­смотрение творчества Толстого предшествует рассмотрению творчества Достоевского12, Достоевского — Чехова, анализ французской литературы следует за анализом русской (или на­оборот) и т. д.

Традиционная история литературы (искусства, театра и т. д.) обычно не исследует движение от, например, «Детства» (1852) Л. Толстого к роману Флобера «Госпожа Бовари», напечатанно­му, как и толстовская «Юность», в 1857 году, к роману Тургенева «Отцыидети» (1862), к началу публикации «Войныимира» (1865), завершившейся одновременно с «Воспитанием чувств» Флобе­ра (1869), но, что весьма примечательно, уже после выхода « Иди­ота» Достоевского (1868).

Примеры, естественно, могут быть продолжены до бесконеч­ности и перенесены в любую область культуры. И если даже история литературы XIX века, рассмотренная в этом неожидан­ном аспекте, предстает в достаточной мере симультанной, что говорить о живописи или скульптуре в искусстве XX века. Даже ранние работы Пикассо рассматриваются после творчества Ро­дена, Малевича — после Серова, Дюшана — после Кандинского, и изменить этот стереотип столь же трудно, сколь (пока) вряд ли возможно и даже целесообразно, хотя уязвимость этой схе­мы самоочевидна.

В изобразительном искусстве, где явление картин миру свя­зано с выставками (в том числе уже умерших мастеров), где одновременно появляются созданные порой со значительным временным разрывом произведения, эта проблема еще более запутанна.

Что существеннее: движение фовистов, формирование перво­го объединения экспрессионистов, ретроспектива Сезанна 1907 года, появление в том же году «Авиньонских девиц» Пикас­со, публикации статей Гийома Аполлинера, творчество Модиль­яни, «Черный квадрат» Малевича, манифест Маринетти? Где рас­полагаются те взрывные сгустки проблем и источники развития искусства, которые определяют саму его историю? В каком кон­тексте и в каком временном периоде рассматривать, например, столь уникальные фигуры, как Хаим Сутин или Моранди? К како­му направлению можно (и можно ли вообще) отнести Пауля Клее, равно значимого для эволюции экспрессионизма, дада, абстракт­ного искусства и даже сюрреализма? Эти вопросы не могут быть решены а рпоп, но без их постановки или хотя бы обозначения автор рискует впасть в традиционный пересказ и, во всяком слу­чае, обречь себя на те привычные, многократно использованные структурные схемы, которые могут стать преградой на пути к со­временному пониманию искусства XX века.

Сейчас становится все более очевидным, что рассматривать историю Новейшего искусства как чередование или даже сосу­ществование устойчивых (не столько в реальности, сколько в ис­ториографии) объединений и тенденций — от фовизма и экс­прессионизма к футуризму, кубизму, орфизму и конструкти­визму, далее к пуризму, беспредметному искусству, дадаизму, метафизическому искусству, сюрреализму е1с — значит подме­нять диалектический анализ и построение хоть приблизитель­ных качественных иерархических структур своего рода истори­ческой инвентаризацией.

Еще более бесперспективно усматривать основное противо­речие времени в прямой оппозиции: фигуративное—нефигура­тивное. Тем более и фовизм, и кубизм, и отдельные крупнейшие мастера начала века (Матисс, Кандинский, Клее, Малевич, Мон­дриан и др.), каждый по-своему, открывают дорогу к беспредмет­ности (хотя и не каждый идет по ней до конца). К тому же абсо­лютная абстракция едва ли достижима (как, впрочем, и абсолют­ная предметность). Вероятно, структура и динамика искусства XX века реализуется в каких-то иных системообразующих явле­ниях и тенденциях.

Можно предположить с известной долей уверенности, что не только достойные теоретические сочинения мастеров XX века (Кандинский, Клее), но и громкие программы, манифесты, судь­бы различных групп, их, если угодно, почти авантюрные или, во всяком случае, весьма занимательные истории с эпатажем, сканда­лами, многозначительными заявлениями и живописными декора­циями (Монмартр, Монпарнас, нью-йоркский Арсенал, Гринвич- вилидж, представление «Победы над солнцем», акции футуристов, будетлян, дадаистов и пр.) в значительной мере мешают увидеть ни от чего не зависимое значение самих художников, а главное, их работ. И вместе с тем знаменуют принципиальные сдвиги и пере­мены в культурном сознании и общественном вкусе.

Пикассо, создававший направления и сам от них уходивший, Дюшан, прошедший путь от строгой живописи к первым опы­там «дада», поп-арта и постмодернизма (два последних термина появились лишь полвека спустя), Бурдель и Марке, спокойно соединившие XIX и XXI века, синтезировав традиционное жиз- неподобие с жесткими пластическими формулировками и от­важными открытиями новейшего времени, Кандинский, про­рвавший реальность, чтобы впервые писать (словно с натуры!) внутренние миры сознания, Сутин с его жестокой художествен­ной отвагой, Генри Мур, чьи фантастические фигуры принад­лежат равно классической традиции и абстракции,— все это олимпийцы, решительно не вписывающиеся в «направление» и скорее разрушающие целостные представления о группах и тен­денциях, нежели их строящие.

Приведенная выше мысль Коллингвуда касательно немину­емого упадка любого периода истории искусства справедлива относительно именно периодов, течений. История искусства XX века, быть может, более чем всякая другая доказывает, что ху­дожники и их создания неизменно продолжают, умножают, а то и полностью реализуют то, что не удалось группе или направлению.


Последнее изменение этой страницы: 2018-09-12;


weddingpedia.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная